Все это время Гоэмон мечтал о собственном ниндзя-то – мече синоби. Обычно он фехтовал учебным оружием, но мысль иметь собственный меч в последнее время не выходила у него из головы. Кузнецы-оружейники Нихон делали мечи в основном самураям. Изготовление катаны и вакидзаси было делом трудоемким, процесс изготовления клинков длился долго, мечи были баснословно дороги и на рыночных лотках не лежали. Поэтому ниндзя в основном переделывали оружие, захваченное у самураев. При этом они не испытывали никаких угрызений совести, так как не признавали «Бусидо», кодекс самураев, и не разделяли их трепетного почитания меча. Обычно клинки трофейных мечей укорачивались; у большинства ниндзя-то их длина составляла два сяку, а иногда и того меньше.
Ниндзя-то был похож на вакидзаси, имел рукоятку, как у катаны, и хранился в таких же ножнах. Это давало возможность одурачить противника, выхватив меч быстрее. Свободное место на дне ножен обычно использовалось для хранения смеси песка, молотого перца и железных опилок. Когда меч покидал ножны, можно было метнуть эту смесь в глаза врагу и ослепить его на некоторое время. Конечно, размер ниндзя-то в ряде случаев был недостатком, но более короткий клинок предполагал скрытное ношение и давал преимущество синоби во время боя в помещении, где стены и низкие потолки мешали самураям в полной мере использовать преимущество длинной катаны.
Ножны ниндзя-то делали таким образом, что их можно было использовать в качестве трубки для дыхания под водой или духового оружия. Для этого кодзири – наконечник ножен – снимался. Когда синоби нужно было забраться на стену, он прислонял к ней ножны и вставал ногой на прочную цубу, – большую квадратную гарду, – используя меч как вспомогательную лесенку. После оружие вытягивалось наверх за длинный ремешок, прикрепленный к ножнам.
Однажды, когда заканчивался третий год обучения, ямабуси сказал:
– Разжигай горн. Будем делать тебе ниндзя-то.
Он сказал это буднично, вскользь, но внутри у Гоэмона все затрепетало от радости. Наконец-то у него будет свой меч! Притом освященный ямабуси, что считалось у синоби своего рода благословением, предполагавшим удачу во всех делах. Не теряя времени, юный синоби принялся раскочегаривать сложенный из дикого камня горн в кузнице ямабуси. Это был примитивный навес, крытый древесной корой, с плетенными из хвороста стенами, до половины засыпанными землей.
Старик любил возиться с металлом. Когда он работал, вход в кузницу для Гоэмона был заказан. Юный синоби лишь слышал удары молота и бесконечное бормотание мантр. За три года, которые Гоэмон провел с ним, ямабуси так ничего путного и не выковал, только делал заготовки, – в основном металлические полосы. Иногда он освобождал Гоэмона от тренировок и заставлял его учиться кузнечному делу – делал из него опытного молотобойца. Это была нелегкая работенка и, на взгляд подростка, бессмысленная; что толку тупо бить молотом по наковальне, если ямабуси не имел никакого желания посвящать своего ученика в тайны кузнечного ремесла? В конечном итоге Гэмон пришел к выводу, что его готовят вовсе не для того, чтобы он прозябал в кузнице какого-нибудь городишки в качестве лазутчика. На том юный синоби и успокоился.
Собственно говоря, кузница была единственным строением на небольшом ровном плато, заканчивающемся обрывами, где находились «владения» ямабуси. Вокруг высились горы, а на плато вела одна-единственная тропа, которую трудно было разыскать среди зарослей и в нагромождении камней. Да и как ее отыщешь, ежели ямабуси был отшельником и в долину спускался всего два-три раза в год?
Жил он в просторной пещере с высоким сводом. Впрочем, пещера была скорее буддийской пагодой, нежели жилищем. Для себя и Гоэмона старик отвел небольшую нишу неподалеку от входа. При надобности вход закрывался большим валуном, который можно было скатить по деревянному лотку к небольшому отверстию в скале – входу в пещеру.
Ямабуси, случись осада пещеры, мог сидеть в ней сколь угодно долго. Там была вода (она капала с потолка, скапливаясь в большой чаше) и запасы провизии – просо и рис. Напротив жилой ниши стоял очаг и несколько корзин с запасом древесного угля. Когда наступали зимние холода, ямабуси разжигал очаг, устанавливал экраны, сплетенные из камыша, и теплый воздух обогревал его «спальню». Дым уходил куда-то вверх; видимо, в потолке пещеры имелись щели, ведущие наружу. Что это так, можно было судить по воздуху, который всегда был свежим.
В дальнем конце пещеры находилась довольно крупная статуя Будды из зеленого камня. «Интересно, как ее сюда подняли?» – с удивлением подумал Гоэмон, увидев изваяние в первый раз. По крутой тропе могли ходить разве что горные козлы, да сам ямабуси, который в свои преклонные годы прыгал по камням, словно молодой. Пещеру делали настоящим храмом белые сталактиты, свисавшие с потолка удивительно красивой бахромой. Постоянно горевшие свечи на алтаре перед Буддой освещали их неверным трепещущим светом, и мокрые каменные сосульки сверкали так, словно были усеяны мириадами драгоценных камней.
Раз в год, ранней весной, в день рождения Будды, к пещерной пагоде приходили убеленные сединами монахи, товарищи Учителя, и тогда Гоэмону приходилось несколько ночей спать на открытом воздухе, потому как они надолго закрывались в пещере и творили там молитвы. Это причиняло ему некоторые неудобства, потому что весной по плато гуляли злые холодные ветры, но приходилось терпеть. Юному синоби из всей этой церемонии нравился лишь какой-то удивительно вкусный и бодрящий чай, который пили ямабуси, такие же горные отшельники, как и его Учитель. Он хранился в нефритовом кувшине, закрытом плотной пробкой, которую запечатывали воском. На чайные церемонии старики приглашали и Гоэмона.
– Готово? – спросил ямабуси, появившись на пороге кузницы.
– Да, сэнсэй, – поклонился Гоэмон.
– Ну что же, начнем…
Обычно старик носил темные, изрядно обветшавшие одежды, но сегодня на нем была чистая белая рубаха и почти новое кимоно желто-оранжевого цвета. Создавалось впечатление, что он оделся на праздник – как на день рождения Будды. Да и выражение на его лице было торжественно-официальным. Глядя на Учителя, Гоэмон и сам подтянулся, проникшись важностью предстоящего действа.
Ямабуси долго перебирал тонкие полосы-заготовки, пока не отобрал несколько из них. Все они были серебристого цвета, словно чешуя свежевыловленного карпа. Нагрев их до золотистого цвета, старик сложил полосы вместе, связал получившуюся стопку по краям проволокой и приказал Гоэмону, который до этого возился с мехами, раздувая угли в горне:
